Парень в тюрьме, что делать?

«Муж ушел к любовнице, подсел на наркотики, и его снова посадили»

Ирина, 35 лет, Санкт-Петербург:

Я была замужем уже семь лет, дело шло к разводу. Чтобы как-то разрядиться, попросила подругу познакомить меня с мужчиной. Муж подруги отбывал наказание в колонии, и она познакомила меня с его сокамерником, которому оставалось сидеть еще год. Поначалу я не восприняла это знакомство всерьез и даже испугалась: у меня было двое детей, и человек из МЛС (мест лишения свободы. — Прим. ред.) в мою семью как-то не вписывался. Со временем я расслабилась и пустила все на самотек. Из родных о нем знала только сестра, но она в мою жизнь не лезла. После развода с мужем я поехала на длительное свидание к своему новому знакомому. Впечатления были шикарные: меня окружили заботой и теплом, которых на тот момент очень не хватало.

Через десять месяцев он освободился, и мы стали жить вместе. Конечно, были трудности. Я его очень ревновала: пока сидел, он был на связи 24 часа в сутки, а освободился — у него свои интересы, новые знакомые. Мне хотелось, чтобы он, как и раньше, уделял внимание только мне. На этой почве мы часто ссорились, но потом как-то притерлись друг к другу. Через полтора года после освобождения мы расписались, а в 2015 году родился сын. Если сравнивать моего нынешнего мужа с первым — разница колоссальная. Первый муж привык, что ему помогают, что родители рядом, он был очень ленивым. Нынешний муж никогда не отказывал в помощи и брался за любую работу.

Мы с мужем поняли, что новый срок ему только на пользу. Тюрьма иногда ставит мозги на место

Все было бы хорошо, если бы у мужа не появилась другая женщина. Он познакомился с ней, когда собирал ремонтную бригаду: дал объявление в газету, а она позвонила. Эта женщина только освободилась и наплела мужу, какая она хорошая и как несправедлива к ней судьба. Вот и спелись. Она торговала наркотиками, а он начал употреблять.

В декабре 2016 года я попала в больницу, врачи диагностировали онкологию. Когда я выписалась, муж, плотно подсевший на наркотики, собрал вещи и ушел к другой. Через какое-то время он попался на хранении. Сейчас отбывает срок: дали три года и ждет добавку по другой статье. Его любовницу тоже посадили.

Муж решил вернуться к нам. Я его простила, поддерживаю морально, а он просит прощения в письмах. Он добрый, любит детей, и если бы не зависимость от наркотиков — хороший человек. Мы поняли, что этот срок ему только на пользу. Тюрьма иногда ставит мозги на место. Я очень надеюсь, что все наладится. Время лечит, а я люблю мужа и чувствую, что это мой человек. Ждать не трудно. Пока сижу дома с младшим сыном. Когда он пойдет в сад, выйду на работу. Родные помогают, еще у меня старший ребенок — инвалид, получаю неплохую помощь от государства. Первый муж оставил меня в свое время одну с болезнью и тремя детьми. Я справилась. И сейчас справлюсь.

«Когда он сел во второй раз, я подала на развод, а потом вышла за него снова»

Александра, 31 год, Ульяновск:

Семь лет назад мне с незнакомого номера позвонил мужчина, представился Максимом. Оказалось, что он ошибся и попал не туда. Мы разговорились и стали часто созваниваться. Максим сразу сказал, что сидит в колонии за убийство и что ему осталось еще полтора года, а до этого сидел по малолетке. Он позвал меня на КС (краткосрочное свидание. — Прим. ред.), съездила. Мы понравились друг другу, и он спросил, согласна ли я его ждать.

Я помогала ему: возила передачки, деньги на телефон закидывала, выбивала свидания. Через несколько месяцев Максим предложил расписаться. Я собрала все бумаги. Родственникам ничего не сказала, думала, не поймут. Когда он освободился, стали жить вместе. Муж устроился на работу, обеспечивал меня, подарки дарил, в кафе и кино водил. В общем, относился очень хорошо, даже голос никогда не повышал. Родственники хорошо его приняли, мама моя его за сына считала.

Однажды муж выпил с друзьями и натворил дел: избил и ограбил прохожего. Я влезла в долги и набрала кредитов, чтобы нанять платного адвоката. В итоге мужа посадили на четыре с половиной года. Когда услышала приговор, у меня опустились руки. Тогда еще мама умерла, я осталась одна, без денег и в долгах. Я должна была ехать на встречу с адвокатом, но утром проснулась и решила, что все, с меня хватит. Я не брала трубку, а потом вообще поменяла номер. Муж заваливал меня письмами, я все читала, плакала, но ни на одно не ответила. Подала на развод.

Как бы жизнь ни сложилась, я его никогда не прощу и обратно не приму. Хотя мы до сих пор расписаны

Два года мы не общались. Потом Максим через племянника узнал мой новый номер и позвонил. Все началось по новой: свиданки, передачки… Мы помирились и решили расписаться опять. Родные только поддержали. Мужа за хорошее поведение перевели в поселение. Когда до освобождения оставался год, у нас вдруг испортились отношения: я почувствовала, что он как-то не так со мной общается, а потом узнала, что у него появилась другая. Писала ей в соцсети оскорбления, она молчала. Мне было очень больно, неделю с постели не вставала, ревела. Подруги помогли все это пережить, а потом я познакомилась с другим мужчиной. Все прошло, все забылось.

Максим освободился и теперь живет с той девушкой. Я ей как-то позвонила и сказала, чтобы она не переживала, Максим мне больше не нужен, у меня есть любимый мужчина. Обида на мужа, конечно, осталась до сих пор, и как бы жизнь ни сложилась, я его никогда не прощу и обратно не приму. Мы до сих пор расписаны, иногда созваниваемся. Все собираемся развестись, но то у меня, то у него времени нет.

«Мама против брака с заключенным, хотя мой старший брат трижды судим»

Ася, 34 года, Пермь:

За полтора года до знакомства с будущим мужем я разошлась с сожителем. Одной было тяжело: у меня трое детей. Зарегистрировалась на сайте знакомств. Он написал, я ответила и понеслось. Такая страсть вдруг вспыхнула. Он сказал, что сидит за кражу, и позвал на свидание. Увидела его вживую и поняла, что пропала окончательно. Он — это я, только в мужском обличии. Мы говорим одними фразами, знаем, о чем другой думает, чувствуем физическое состояние друг друга. Если в мире существуют две половинки одного целого, то это мы.

Месяц назад мы поженились. Регистрацию организовали за три дня. До любимого мне нужно было ехать 400 км. Я оформила документы в ЗАГСе и поехала с регистратором в колонию. Мы взглянули друг на друга мельком. Две минуты речи, два согласия, две росписи, и регистратор сказала, что мы можем поздравить друг друга первым супружеским поцелуем. Помню, я испугалась, но муж наклонился и поцеловал. Земля поплыла под ногами. Потом его увели, а меня пустили к нему только после получасового досмотра. Страсть дикая, все так быстро, что просто выдохнуть некогда. Три дня пролетели как три часа, расставаться было мучительно больно.

Мама когда-нибудь смирится, а если не смирится, мы уедем из города

Мама, с которой я живу, узнала о замужестве через две недели. Она сказала, что это, конечно, моя жизнь и мне решать, но она боится, что муж воспользуется мной и обманет. А еще сказала, что жить с ней под одной крышей мы не будем: хочешь с ним жить — живи, но не тут. Однажды даже пригрозила, что не отдаст нам внуков. Но этот вопрос обсуждению не подлежит. Дети сразу сказали, что не останутся с бабушкой, а уедут с нами. Они общаются с отчимом по телефону и скайпу, знают, где он и за что, защищают его перед бабушкой и ждут домой. Мне непонятно поведение матери: мой старший брат трижды судим, и ей это жить совсем не мешает, да и любить она его меньше не стала. В любом случае, это все временные трудности. Мама когда-нибудь смирится, а если не смирится, мы уедем из города.

Мы по возможности помогаем друг другу деньгами. Я продаю домашнюю выпечку и подрабатываю на почте на неполную ставку. Пока справляемся. Не сказать, что купаемся в роскоши, но и не голодаем.

Жду любимого уже четыре месяца, до «звонка» остался год и восемь месяцев. В январе планируем подавать на УДО. Очень надеюсь, что освободят. Впереди нас ждет долгое и счастливое будущее. Мы оба в это верим.

«Любимого повязали, как только он вышел на свободу»

Екатерина, 19 лет, Ростов-на-Дону:

Мы познакомились, когда мне было 17 лет, а ему 31. Он написал мне в соцсеть сообщение: «Дай номер», — и ничего больше. Меня это заинтриговало, и я написала свой телефон. Он позвонил и предложил работу: он будет переводить на мою банковскую карту разные суммы, я — пересылать деньги, куда он скажет, а себе забирать процент. Мне тогда очень нужны были деньги, и я согласилась. Иногда он пересылал довольно крупные суммы, меня это напугало, я попросила рассказать подробности. Он объяснил, что он сидит в колонии за разбой и таким образом зарабатывает. Мы стали общаться чаще, не только о работе, но и на личные темы. Потом началось: поздно не гуляй, туда не ходи, с тем не общайся! До него у меня не было парней, было приятно, что обо мне заботятся и переживают. Он стал присылать подарки. Однажды через знакомого передал плюшевого мишку и букет цветов. Я в шоке была. Влюбилась, конечно, и девять месяцев его ждала.

Поехала встречать из колонии, а его приняли прямо на выходе и увезли в отделение разбираться по тем денежным переводам. Мне обидно стало: я столько его ждала, а тут буквально из-под носа уводят. Поехала следом. Полицейские говорили: «Ты что делаешь? Не знаешь его вообще? Зачем он тебе нужен?» А я ответила, что мне все равно и, пока я его не увижу, никуда не уйду. Вечером нас отпустили.

Когда посмотрела на него в первый раз, подумала: «Господи, да что ж мне с ним делать! Это ужас какой-то: худющий, синяки под глазами». Мы вышли покурить, и он случайно прикоснулся ко мне. У меня пошла дрожь по телу, и все, я поняла, что это — мое. Худой? Так ведь откормить можно! А синяки под глазами от недостатка солнца и витаминов.

Любимому после освобождения надо было ездить, отмечаться по месту прописки — а это далеко, время и деньги тратить не хотелось. Он никуда не ездил

Стали жить вместе, через месяц я забеременела. У меня проблемы со здоровьем, и врачи говорили, что если забеременею, то вряд ли выношу ребенка, а если и выношу, то он родится больным. Любимому после освобождения надо было ездить, отмечаться по месту прописки — а это далеко, время и деньги тратить не хотелось. Он никуда не ездил, но я из-за этого не встала на учет в больницу, боялась, что через меня его найдут полицейские. Только однажды поехала на Украину, откуда я родом, сделала УЗИ, узнала пол ребенка. Родила здоровую девочку. А мужа из-за того, что он не отмечался по месту регистрации, объявили в федеральный розыск.

Когда дочке было три месяца, мы решили, что он нелегально пересечет украинскую границу, сможет спокойно работать и никто не будет его искать. Я же поеду следом. У него все получилось, но меня задержали. Позвонила мужу, сказала, что лучше вернуться и написать явку с повинной, тогда срок скостят, и что, если он не приедет, меня посадят за укрывательство. Он вернулся.

Мужу дали пять лет, хотя прокурор просил три года. Будем подавать апелляцию. Сейчас я с дочерью живу у свекрови, у нас отличные отношения. Жду любимого, как выйдет — обязательно распишемся.

«Я в какой-то эйфории поехала к нему на свидание за тысячу километров»

Виктория, 32 года, Пермь:

Мне был 21 год. Будущий муж просто перепутал одну цифру в номере телефона и попал ко мне, так и началась наша история. Разговаривали сутками, не могли наговориться. О том, что он сидит, сказал не сразу — недели через две после знакомства. Осудили его за угон автомобиля. Поначалу эта новость меня напугала, ведь в моем окружении не было заключенных. Через четыре месяца общения он уговорил меня приехать на свидание. Согласилась. Мама меня не одобрила: она не понимала, как можно любить уголовника и как можно влюбиться в человека, не видя его, да еще и поехать к нему. Говорила, что у меня нет с ним будущего, что он выйдет и гулять начнет. (Потом она поменяла свое мнение, но все равно относилась к нему с опаской.)

Я в какой-то эйфории поехала к нему на свидание за тысячу километров в Республику Коми. Добиралась двумя поездами, а потом 40 км на паровозе по узкоколейке. Увидели друг друга и влюбились еще сильнее. На втором свидании застряла в колонии-поселении, где он жил, на месяц: железную дорогу завалило снегом. Нам было в кайф жить вместе. Потом он отправил меня жить к своей маме в Нижневартовск. Встретили меня там хорошо. Я нашла работу, правда через полгода разругалась со свекровью и ушла из дома. Но любимого ждала два с половиной года — и дождалась.

Думала, что уже никого не смогу полюбить, но встретила другого мужчину. Все было хорошо, но вскоре и его посадили

Он вышел, и мы сразу стали жить вместе. Человек он добрый и внимательный, сразу дал понять, что хочет семью, детей, и не обманул. Я его очень сильно любила. Такой харизматичный был, могла слушать его часами. После освобождения это не прошло, и на свободе он был таким же, знал, как поднять настроение и сделать так, чтобы я улыбалась. У нас родился сын, муж присутствовал на родах. Вот какая была любовь! Прожили вместе шесть лет. Я была самой счастливой женой и мамой на свете. Но в 2012 году муж умер от пневмонии: врачи неверно и несвоевременно поставили диагноз. Нашему сыну тогда было полтора года. Я хотела умереть, не представляла жизни без любимого, если бы не наш сын, покончила бы с собой.

Думала, что уже никого не смогу полюбить, но через десять месяцев после смерти мужа встретила другого мужчину. Он полюбил моего сына как своего, да и сын его папой называл. Все было хорошо, но вскоре и его посадили. И вот сейчас я снова жду, уже пятый год. Осталось еще столько же. Финансово я независима, научилась зарабатывать для женщины очень даже неплохо. Но я страшно устала от одиночества. Самое трудное — быть здесь, на воле, одной.

8 месяцев в камерах московских следственных изоляторов для бывших сотрудников (б/с) провел автор этого документального очерка. Нравы тех, кто сидит, и тех, кто их охраняет, мы плохо знаем. Но можем быть уверены: арестом коррупция не заканчивается, она лишь приобретает другие унизительные формы

Олег МОСКВИН

Прелести российского уголовного правоприменения мне случилось познать изнутри. И не в каком-то там фигуральном смысле, а в самом буквальном—8 месяцев я просидел за решеткой в московских следственных изоляторах. Сейчас я на воле, но уголовное дело пока не закончено, и публично обвинять кого-либо я пока не имею права. Вкратце моя история такова: в 2007 году милиционеры одного из московских ОВД с целью вымогательства взятки попытались сшить против меня дело о распространении экстази. Сошлось вместе: и наркотики, и коррупция. Так я попал в «зазаборье».

КОРРУПЦИОНЕРЫ И ОРГАНЫ

В окружавшей меня среде арестованных таможенников, следователей, пожарных инспекторов, милиционеров, спецназовцев, налоговиков и разномастных штатских чиновников из уст в уста с надрывными стонами передается легенда о том, что якобы Сам начинает каждое утро вопросом: «Сколько коррупционеров посажено?»

В камерах нынче стоят телевизоры, и поэтому все коррупционеры (впрочем, не только посаженные, но и еще пока занятые на посадке других) 8 февраля слушали исторический доклад о перспективах развития до 2020 года не просто, а с ужасом. Это они-то удивлялись, что даже к пожарным и гинекологам без взятки нельзя.

Один мой сокамерник, как раз инспектор одного из пожарных управлений Москвы, за 500 долларов взятки осужденный к 2 годам лишения свободы в колонии общего режима, захлебнулся в обиде от уравнивания его, целого подполковника, срам сказать, с кем.

Стон коррупционеров после доклада приобрел торжественно-горделивые ноты: «Нам теперь никогда не доказать своей невиновности, мы политические!» Подполковник-пожарный, как почти все осужденные, считает себя невиновным, пишет жалобы, ссылается на процессуальные нарушения, от любого жизненного разговора кладет мостки к наболевшему.

На процессе судья попросила его прокомментировать видеозапись вручения денег.

Взяткодатель: «А деньги?»

Взяткополучатель, протягивая раскрытый ежедневник: «Кладите сюда».

«Там не видно, что он кладет именно деньги,—сказал подполковник (вероятно, с такой же непередаваемой горечью, с какой он вот уже 5 месяцев ежедневно изливает душу сокамерникам).—И вообще, я тогда не понял вопроса, вместо «А деньги?» мне послышалось: «А дети?» Что я в таком случае велел положить в ежедневник? В соответствии со статьей 51 Конституции отказываюсь отвечать на данный вопрос!» Такая стратегия защиты.

Несмотря на то что посадка взяточников идет как по накатанной, официальная статистика тут мало что прояснит. Посаженных сотрудников всяких МВД, ФСБ, ФСКН и т д. не существует—к моменту вынесения приговора все они уже «временно не работающие».

И ошибается тот, кто думает, что рука руку моет. Просто отряд не заметил потери бойца. Такие уж принципы: коррупционеры, они как бы есть, но отдельно от органов—гнилостные образования на социально полезных и в целом здоровых институциях.

ОСОБАЯ КАТЕГОРИЯ

Совсем другие представления в уголовной среде. Там считается, что бывших ментов не бывает. Поэтому бывших сотрудников (б/с) всякого рода органов власти в целях безопасности содержат отдельно от общего контингента. Когда-то я тоже служил в милиции. Несмотря на то что дело было в Эстонии, и с тех пор минуло 20 лет, за давностью мне ничего не забылось. Посидев в общей камере и устав от непрерывных героиновых оргий, я признался, что бывший, и перешел на б/с.

В московских СИЗО № 3 и 5, где мне довелось посидеть (термин, кстати, неверный—в тюрьмах большей частью лежат), постоянно высвобождаются все новые камеры для посадки б/с. В пятом изоляторе, например, их уже восемь. Каждая в среднем рассчитана на 10 человек. Помимо все время нарастающей потребности в шконко-местах большое количество камер необходимо для обеспечения изоляции бывших коллег друг от друга—садятся нередко целыми отделами, во главе с руководством.

Как сидят бывшие? Да так же, как остальные. Разве что камеры не так переполнены. Максимум на 5 человек больше, чем количество спальных мест. И с харчами вольготнее, холодильник всегда забит. Но это не из-за привилегий—среди б/с нет асоциалов, которым никто не несет передачи. Впрочем, что такое еда! Я, допустим, к салу, сыру и копченой колбасе теперь отношусь не как обычные граждане. Эти продукты после 8-месячного ежедневного употребления вызывают во мне отвращение.

Самое для меня важное отличие б/с-ной камеры от «черной» состоит в разнице коэффициентов умственного развития. Конечно, есть и в общей массе жемчужины, а среди б/с хватает омоновцев, но все же, где еще в тюрьме можно услышать такой диалог.

Обвиняемый в рейдерстве прокурорский, под следствием больше 2 лет, розовощекий здоровяк (доверительно, но так, чтоб слышали все): «По Москве ходят слухи, что время Лужкова проходит».

Генерал, обвиняемый в расхищении средств (старый, любит играть простака, с судебных заседаний умудряется приезжать крепко под мухой): «Ну что вы, у Юры хорошая команда, нет ни одной гниды».

Прокурорский (загадочно): «Иногда команда может проиграть целиком».

Генерал: «Что вы говорите! И такое тоже случается?»

Интересный феномен: неписаные тюремные законы и понятия б/с соблюдают ревностнее воров, такое впечатление, что милиционеры с удовольствием играют в тюрьму. Особая фишка—прием в камеру новенького. Перед ним разыгрывают, будто бы это «черная» камера, рисуют себе ручкой «татуировки», выспрашивают статью, кем был до посадки, рычат угрозы за ментовское прошлое.

Заезжает в камеру как-то бывший полковник из Следственного комитета, работавший после в администрации президента. «Как звать?» Отвечает: «Евгений… Васильевич».—»Где работал?» Там-то и там-то. «А ты знаешь, Евгений… Васильевич, что в тюрьме с такими, как ты, делают?»—»Я п-п-пошутил…»

Хорошо хоть так. Один молодой опер начал вопить: «Конвой! Конво-о-ой!!!»

С алкоголем, наркотиками и мобильными телефонами тоже как у других. Зависит от умения найти «ноги», договориться. «Ногами» зовут сотрудников, проносящих запрещенные предметы. Пронос сумки с продуктовыми «запретами», включая алкоголь, стоит обычно 5 тысяч рублей. Пронос хорошего телефона—столько же, плохонький можно купить и в изоляторе за 3 тысячи. «Ногами», как правило, выступают не надзиратели (их шмонают не реже заключенных), а средний начальствующий состав. Чаще всего тюремные опера, им сподручнее, поскольку именно на них возложены контрольные функции.

БИЗНЕС КАК БИЗНЕС

Пронос телефонов—это процветающий бизнес. В каждом СИЗО количество камер исчисляется сотнями. Почти в любой как минимум один телефон. Шмоны производятся непрерывно, как на плановой основе, так и по оперским наводкам. Шмонают с применением продвинутых металлодетекторов, не реагирующих на черный металл. Спрятать телефон практически невозможно, результативность обыска зависит только от силы желания обыскивающих. Нет в камере мест, не известных им—потолки, полы, стены, вентиляционные шахты, канализация, тазик с замоченным бельем, сыпучие продукты—за свою карьеру все это они перевидали не раз.

На обыск заходят сотрудника три, выводят в специальный отстойник всех заключенных, кроме смотрящего (да-да, эта «должность» даже прописана в вывешенных на стене приемного пункта правилах поведения, я видел оторопь прочитавших от скуки эти правила блатных сидельцев, прибывших в московское СИЗО № 3 на кассацию из тех регионов, где наказывают даже за сидение на корточках—поддержание воровской традиции). Затем переворачивают камеру вверх дном. Изъятие происходит почти всегда без оформления. Найденные телефоны, попросту говоря, воруют, причем в тайне друг от друга. Кто нашел, тот и сунул в карман. Если протокол и составляется, то в него вписывают разную мелочовку: изъятый бытовой мусор, куски проводов, какие-нибудь заточенные пластины из мягкого металла (ложка) и т п. Смотрящий может тут же договориться о выкупе телефонов назад (блок-два хороших сигарет, пин-коды карточек экспресс-оплаты мобильной связи, наличные деньги—тоже, разумеется, запрещенные). Успешность возврата зависит от того, насколько члены шмонной команды доверяют друг другу. Часто не доверяют и предпочитают не рисковать. Изъятые телефоны уходят в неизвестном направлении, если их и продают внутри изолятора, то другим заключенным.

Опер-благодетель, занесший в камеру телефон, через 2—3 недели наводит туда шмон, а еще через неделю, «войдя в положение», снова заносит. Неиссякаемый источник прибыли. Впрочем, некоторые опера идут по другому пути. За пару-тройку тысяч рублей ежемесячной взятки берут камеру на «абонемент» и забирают телефоны перед шмонами к себе на хранение.

Впрочем, деловой почерк у всех разный. К примеру, опер четвертого этажа СИЗО № 5, насколько известно, на мелочи себя не разменивает. К наличию телефонов в камерах относится спокойно, смотрящие при необходимости звонят ему. Маленьких денег он не берет. Другое дело большие. Один мой сокамерник (бывший майор спецназа) пришел в камеру подавленным—опер запросил за несколько часов приватного свидания с женой 3 тысячи долларов. Такую же сумму он требовал за неперевод в условия глухой изоляции—в спецкамеру на Матроску.

В отделении, которое он курирует, как и в любой другой тюрьме, имеются «коммерческие» камеры, где сидят люди с деньгами. Первые дни я находился в изоляторе на Пресне, там с меня, например, опер третьего отделения взял тысячу долларов за «добровольно-принудительный» переход в такую камеру. Были вызовы в кабинет, подконтрольные переговоры по телефону с родственниками, назначение встреч с посредниками, многократные обещания кар за жалобу в УСБ (управление собственной безопасности). Инструментарий у тюремных оперов незатейливый, но проверенный временем: скинхеду, допустим, угрожают переводом к грузинам, грузину—к скинхедам. Люди боятся. И платят. Словом, работает инструментик.

Особенность коммерческой камеры состоит в том, что она не перенаселена, но, с другой стороны, там все стоит дороже: и занос телефонов, и продукты по «зеленой линии». А самое неприятное—в любой момент «коммерсанта» могут перевести в общеуголовную, перенаселенную камеру, из которой тот будет прорываться обратно, не считаясь с вздуваемыми до небес тарифами. Одного полковника-хозяйственника (не мент, но подведомственность МВД) несколько месяцев катали по воровским камерам, обратно в б/с-ную он вернулся другим человеком, седым и молчаливым.

ТЫ ЧЬИХ БУДЕШЬ?

Б/с в тюрьме—особая категория. Эти камеры общая масса заключенных не считает «людскими», но и к разного рода «обиженкам» не причисляет, нет оснований. Говорят, что б/с по уркаганской иерархической лестнице не может подняться выше «стремящегося», это что-то вроде кандидата в «воры».

Тонкий момент—участие б/с в формировании тюремного общака. Некоторые опера, пусть и бывшие, отношение к преступникам и в условиях заключения не поменяли: «Я воров всю свою жизнь сажал и не собираюсь иметь с ними ничего общего!» На «пятерке» (пятый изолятор) как-то обострился этот вопрос. Смотрящий за б/с-ными камерами резонно ответил авторитетам: «Вы вдумайтесь! Как могут МЕНТЫ поддерживать черный, воровской ход?» Сошлись на том, что б/с ограничатся подачей на «общее» чая, курева и продуктов—для грева «сирот».

Технически всё выглядит так: сшитые из простыней кишки набиваются продуктами и перетягиваются от камеры к камере дорогами, протянутыми за окнами или проходящими через пробитые в стенах дыры. К каждой кишке прилагается «сопровод»—путевой лист, в котором уполномоченные лица, то есть дорожники, отмечают время прохождения. Такая мера полезна для поиска заблудившихся грузов, поскольку в ночное время дороги оживают во всех направлениях и «кишки», бывает, сбиваются с маршрутов.

Камеры в изоляторах располагаются по обе стороны длинных-предлинных коридоров. Дороги, как легко догадаться, обеспечивают грузодвижение только по одной или другой стороне здания. Для того чтобы осуществить «перевал» через коридор, требуется помощь надзирателей. Не в виде деятельного участия, а в виде проявления невнимательности. То есть, конечно, ползущие вдоль внешних стен «кишки» тоже требуют к себе невнимательности персонала, но в темноте их «не заметить» гораздо легче, чем в освещенном коридоре. Многие замки кормушек (дверных окошек для раздачи пищи) выведены из строя таким образом, что их при определенной сноровке не представляет труда открыть изнутри. Через коридор выстреливается нитка в противоположную кормушку—и вуаля!—в нескольких шагах от поста зафункционировал «перевал».

Получают ли надзиратели деньги за свою невнимательность? Конечно же нет! Они не смеют помешать таинству АУЕ. Эту аббревиатуру зэки применяют иногда вместо спасибо, иногда в виде боевого клича. Очень модно вводить эти три буквы в мобильник в качестве приветствия. Воровские сокращения сплошь и рядом наивны и потому неожиданны и нерасшифровываемы. Скучная татуировка ТОМСК, например, указывает вовсе не на город прописки сидельца, а фиксирует романтический порыв в момент, предшествующий накалыванию: Ты Одна Моего Сердца Коснулась. Кто не справился с расшифровкой АУЕ, подсказываю: Арестантско-Уркаганское Единство. Существуя в противовес официальным правилам и уставам, оно нередко их побеждает.

Как-то ночью, месяц назад, я проснулся от сумасшедшего шума. Железные двери всех камер сотрясались от ударов ног заключенных. Грохот продолжался минут двадцать. Казалось, еще немного, и тюрьма развалится. Потом по коридору разнеслось: «Тихо! Лысый звонит!» Лысый, смотрящий от воров за всем централом, вызвал смотрящих камер на телефонную конференц-связь и дал отбой кипежу.

Как мне утром рассказал в автозаке очевидец ночного происшествия, какой-то новенький коридорный дежурный, спавший себе в будке, вдруг отчего-то продрал глаза и увидел ползущую из камеры № 418 в камеру № 402 толстенную, как анаконда, кишку. В крайнем возбуждении он выскочил, схватил подлюку и убежал. Через некоторое время личный состав ночной смены стоял навытяжку перед кормушкой камеры № 402 и уговаривал сидящего там Лысого сменить гнев на милость. Кто-то из вертухаев-ветеранов, намекая на былые заслуги, позволяющие дружеское обращение прямо по имени, увещевал: «Боря! Ну ты же меня знаешь! Я давно тут служу!» Лысый утвердительно промолчал. Ветеран нахмурился, всем своим видом выказывая озабоченность своевольной акцией распоясавшегося коллеги, и, интимно склонясь к кормушке, напомнил: «Я такого себе никогда не позволял».

Лысый—тоном, за которым забрезжило бескровное разрешение ситуации,—приказал: «Давай сюда того, кто это сделал!» Привели упирающегося надзирателя. Лысый: «Поставьте его напротив 418-й камеры! Восемнадцатая, этот?» Оказалось, что похож, но не он. «Давай другого!» Другой был опознан, стоял красный и молчал. «Ты что наделал, глупыш?»—сказал Боря немного другими словами и принялся укорять провинившегося, указывая на нелегитимность изъятия идущего к смотрящему груза. Аргумент, если отбросить эмоциональные оценки, приводился единственный: «А если бы там были общаковые деньги и они бы пропали?» Ответ подсказал ветеран: «Да как бы ты вышел утром отсюда? Тебя б встретили за воротами пацаны!»

Начальник изолятора № 5 Тихомиров носит звание подполковника, Лысый, вероятно, заслуживает не меньшего звания. Справедливости ради надо заметить, что следующие три дня камеры № 418 и 402 непрерывно шмонали, а Лысого этапировали в другой изолятор.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Меня мои 8 месяцев в «зазаборье» привели к некоторым выводам. Коррупцию не одолеть, пока одних коррупционеров сажают другие, а стерегут третьи. Во времена, когда я работал, на весь СССР приходилась только одна зона для б/с, в Нижнем Тагиле. А теперь в одной только РФ их не менее пяти— добавились Рязань, Нижний Новгород, Печора, Мордовия. Плюс колонии-поселения. Страна покрывается сетью лагерей, а коррупция не исчезает. Да и как ей исчезнуть, если один из моих молодых сокамерников в позапрошлом году не поступил в Академию ФСБ и пошел учиться в Университет МВД. Сказал, что в Академии ФСБ с него требовали 5 тысяч долларов за поступление. Может, и врет. Только зачем ему?

Другой вывод—главный и парадоксальный. Правосудие у нас независимое, вдумчивое и справедливое. Обосновываю. С меня на протяжении всего производства по уголовному делу требовали взятки: опера, начальник уголовного розыска, следователь. Нанятый поначалу адвокат постоянно намекал на свои великие связи. Наконец, дело попало в Останкинский суд. Адвокат скис—по его сведениям, к моему судье подходов ни у кого нет, он неуправляемый и безбашенный. Я с удовольствием распрощался с этим адвокатом и нанял другого, верившего в меня и готового вместе со мной сражаться до конца, причем исключительно на правовом поле, без всяких взяток и связей. Результат вот он: меня, не прописанного в России подозрительного иностранца, выпустили из тюрьмы, не побоявшись, что я убегу. Я и не убегаю.

Фото: EPA/Rungroj Yongrit

Определение места содержания

В 2016 году сотрудники московской полиции задержали трансгендерную женщину Альбину Матюнину, которая находилась в федеральном розыске. В 2011-м Альбина, которая в тот момент еще не начала трансгендерный переход, была приговорена к условному сроку за магазинную кражу 1810 рублей. С тех пор она прошла курс гормональной терапии и сделала несколько пластических операций, но с точки зрения закона оставалась мужчиной.

Альбину отправили в мужское СИЗО в Москве, а затем этапировали в Ростов. В обоих изоляторах она жила в одиночной камере. Адвокат Ольга Бадалян опасалась, что после вынесения приговора ее подзащитная может попасть в общую камеру в мужской колонии и что в таком случае ее безопасность будет под угрозой. Этого не произошло, колонии удалось избежать. Альбина находилась в заключении меньше месяца, затем ее освободили.

История Альбины Матюниной не единственная. В СМИ иногда появляются сообщения о том, что сотрудники ФСИН находятся в замешательстве, потому что не понимают, где содержать под стражей трансгендерного человека. В России приговоры выносят «по паспорту». Формально для системы правосудия трансгендерных людей не существует, есть только мужчины и женщины. Никаких нормативно-правовых актов, регулирующих их распределение по местам принудительного содержания, тоже нет, поэтому человек с женскими половыми признаками может оказаться в мужской колонии, и наоборот. «ФСИН просто-напросто не наработала опыт в этой сфере, чтобы его обобщить в правовом акте, — считает юрист «Руси сидящей» Ольга Подоплелова, — поэтому многие вещи, скорее всего, решаются на местах, остаются на усмотрение администрации и зависят от ее готовности учитывать особые потребности трансгендерных людей».

Одиночество в изоляции

Гражданин Белоруссии Назар Гулевич родился женщиной. После совершеннолетия он начал трансгендерный переход: стал принимать гормоны, поменял документы, удалил молочные железы, а когда переехал в Москву, стал задумываться об операции на половых органах. Он не успел завершить переход из-за обвинений в мошенничестве. По версии следствия, Гулевич может быть причастен к хищению уставного капитала фирмы, которая занимается недвижимостью. Гулевич свою вину отрицает. Суд постановил отправить его в СИЗО. Жена Назара Оксана (имя изменено по просьбе героя. — Прим. ред.) посчитала это несправедливым: «Его обвиняют в хищении капитала, то есть, по сути, в преступлении в сфере предпринимательской деятельности, за которое Верховный суд вообще не рекомендовал помещать в СИЗО».

С выбором места заключения возникли сложности. В женский изолятор Гулевича не приняли, аргументировав это тем, что он уже не женщина, в мужской — потому что еще не мужчина. В итоге Гулевича направили в больницу при «Матросской тишине», там содержатся заключенные обоих полов. Это стало временным решением — Гулевич был здоров и не мог там долго находиться без веской причины. Кроме того, спустя три месяца пребывания Назара в «Матросской тишине», к нему стали враждебно относиться другие заключенные. Один из конвойных упомянул о трансгендерности Гулевича, когда вел его к телефону. Мужчины, находящиеся в это время в тюремном коридоре и услышавшие слова сотрудника ФСИН, стали выкрикивать Назару угрозы. Спустя месяц его перевели в женское СИЗО номер шесть, сославшись на то, что в первую очередь в расчет надо брать физиологию. Гулевича поселили в одиночной камере. Там он провел почти два года.

Сейчас Назар выходит из своей камеры только ради свиданий или для того, чтобы сделать звонок. Он отказывается от прогулок, потому что не хочет встречаться лишний раз с сотрудниками СИЗО. По телефону Гулевич рассказывает жене, что некоторые работники учреждения не всегда ведут себя корректно по отношению к нему: могут назло сломать папку для бумаг, с которой он обычно ездит в суд, не довезти тележку с едой до его камеры и зайти к нему в душ, чтобы увидеть, как после операции по удалению молочных желез изменилось его тело. Когда Назар попал в СИЗО, он начал делать замки и терема из спичек, — по словам его жены, это единственное занятие, которое могло его радовать. По словам Оксаны, сотрудники изолятора угрожали, что лишат Гулевича такой возможности.

«Всеми путями выводят на конфликт. Терплю. Теперь обращаются сугубо в женском роде. Обидно, конечно. Я такой длинный и болезненный путь прошел: школьные издевки, соседские злые языки, мамины слезы, молчаливые укоры. <…> Меня гнобят из-за того, что я такой. Да, я, может, и подделка, но никогда не обижу слабого», — пишет Гулевич в письме журналистке и члену ОНК (Общественной наблюдательной комиссии) Еве Меркачевой. («Сноб» цитирует письмо с разрешения обеих сторон. — Прим. ред.)

Во время карантина в СИЗО Гулевич заявил, что хочет покончить с собой. После этого Назара на четыре дня отправили в психиатрическую больницу СИЗО №2, а затем вернули обратно. По словам Оксаны, сотрудники учреждения относятся к нему как к человеку «с повышенным суицидальным риском» и потому пытаются подстраховаться. «У них есть основания, — рассказывает Оксана, — Назар действительно часто говорит о суициде, и еще до попадания в СИЗО он дважды пытался покончить с собой, потому что его не принимали окружающие. Он находится в местах лишения свободы, что само по себе непросто, плюс переживает из-за издевок и одиночества. Представьте, мы три месяца сидели на самоизоляции, а он это делает на протяжении почти двух лет. Надо понимать, что у людей, которые находятся в общих камерах того же СИЗО, условия содержания мягче. Назар не ходит гулять, а во время карантина еще и свидания запрещены, его не могут посещать члены ОНК. Единственные люди, которых он сейчас видит, — это сотрудники учреждения, которые его недолюбливают, потому что Назар не такой, как все. И от них ему никуда не спрятаться. Но я не понимаю, если они боятся, что он покончит с собой, и даже отправляют его к психиатрам, почему бы им просто не перестать так себя вести? Я видела его еще до карантина, и уже тогда он плакал все свидание. Я не представляю, что с ним происходит сейчас».

За Назаром присматривает Анна Каретникова, бывший член ОНК, а сейчас — ведущий аналитик УФСИН Москвы. По ее словам, главная проблема Гулевича в одиночестве. Она рассказывает, что в местах лишения свободы трансгендерных людей стараются селить вместе, но это не всегда возможно. «Мы были бы рады найти для Назара сокамерника, но пока не можем, потому что трансгендерных людей мало в процентном соотношении, — говорит Каретникова, — одно время с Назаром жил другой трансгендерный мужчина, они подружились, и Назару стало немного легче. Но потом у этого человека нашли туберкулез, его перевели в другое учреждение. Чудовищно, что большую часть времени Назар сейчас находится один. К сожалению, если ему дадут срок, его продолжат содержать изолированно ради его безопасности — уже в колонии. Трудно сказать, что можно для него сделать в текущей ситуации. Здесь вопрос, наверное, к суду и к тому, какой он выберет вид наказания: связанный с лишением свободы или нет».

Жена Назара не верит, что ему предоставят одиночную камеру в колонии. «Я не уверена в лояльности судьи и сотрудников ФСИН. Больше всего боюсь, что Назара отправят к мужчинам в отряд, ведь документы у него мужские. Но половые органы женские, поэтому мне страшно представить, что в этом случае будет. Назар меня умоляет поднять телевидение и журналистов, сейчас я пытаюсь попасть на передачу к Андрею Малахову», — говорит она.

Безопасное место и риск применения насилия

Опрошенные «Снобом» эксперты считают, что часть трансгендерных людей, которые отбывают наказание, предпочитают быть невидимыми для правозащитных организаций из-за давления, страха огласки и возможных актов насилия и травли. «Трансгендерные люди не спешат обращаться к нам за помощью, — рассказывает юрист «Руси сидящей» Ольга Подоплелова, — однако я убеждена, что при попадании в СИЗО и исправительные учреждения они могут сталкиваться со значительными трудностями психологического, медицинского и физического плана, не говоря об угрозах личной безопасности».

По словам юриста центра правовой помощи трансгендерным людям Татьяны Глушковой, в мужских колониях риск столкнуться с насилием со стороны других заключенных во много раз выше, чем в женских. «Прежде всего это связано с тем, что в женских колониях нет тюремной иерархии. В мужских колониях трансгендерные люди по умолчанию попадают в низшую касту. Будут ли они подвергаться сексуальному насилию, зависит от ситуации в конкретном месте, но ломать психологически такого человека начнут в любом случае», — отмечает Леонид Агафонов, создатель правозащитного проекта «Женщина, тюрьма, общество» и бывший член ОНК.

Организация «Трансгендерная Европа» в своем докладе о содержании транслюдей под стражей в Центральной и Восточной Европе и Центральной Азии пишет, что на международном уровне разработаны различные меры для предотвращения насилия в местах лишения свободы. К ним относятся аккуратный отбор тех, кто будет проживать в одной камере, внедрение политик, направленных против травли, а также создание системы анонимной подачи жалоб. Согласно международным стандартам, одиночное заключение должно быть крайней мерой, а вовсе не основным способом защиты от насилия. Длительное заключение в одиночной камере может приравниваться к жестокому, бесчеловечному или унижающему достоинство обращению и даже пыткам, говорилось в докладе ООН.

В российских колониях трансгендерных людей все равно стараются изолировать. Для этого их помещают в безопасное место. Зачастую это одиночное помещение камерного типа, из которого заключенного выводят на прогулку по часам. В отличие от СИЗО, где все находятся в относительно одинаковых условиях, в колонии люди живут в отрядах, у них есть возможность выйти на улицу, покурить, сходить в кино или в столовую. Заключенные, находящиеся в безопасном месте, такой возможности лишены. Помимо этого они не могут посещать культурные мероприятия или участвовать в самодеятельности. То есть пребывание в безопасном месте, помимо влияния на психологическое состояние человека, снижает его шансы на получение поощрений и, как следствие, на УДО.

Попасть в безопасное место заключенный может только после того, как он написал заявление и объяснил администрации, почему принять меры безопасности необходимо. «Никто не гарантирует, что его просьбу удовлетворят. В колонии могут решить, что опасности нет, или же оставить человека в отряде, чтобы он начал сотрудничать с ФСИН», — объясняет Агафонов. Более того, далеко не во всех колониях есть специальные помещения для организации безопасных мест. Иногда их размещают в штрафных изоляторах.

«Есть еще один аспект. Согласно приказу Минюста, помещение человека в безопасное место возможно на срок до 90 суток. Если по истечении этого времени пребывание в отряде продолжает представлять для человека опасность, то он должен быть переведен в другое исправительное учреждение. То есть такая ситуация, чтобы человек сидел в безопасном месте весь срок, у нас вообще не предусмотрена. По-хорошему, за время пребывания человека там администрация колонии должна предпринять меры, направленные на разрешение ситуации, из-за которой ему начала угрожать опасность. Будут ли сотрудники ФСИН предпринимать такие меры, когда речь идет о трансгендерных людях, и какими будут эти меры? У меня нет ответов на эти вопросы», — говорит Глушкова.

Не все трансгендерные люди подают заявление администрации о том, что хотят отбывать наказание в безопасном месте. Леонид Агафонов следит за судьбой трансгендерной женщины с мужскими документами. Она находится в одной из мужских колоний в Ленинградской области и живет вместе с другими заключенными в отряде. «Она относится к низшей касте, но говорит членам ОНК, что не нуждается в помощи, — рассказывает Агафонов. — Мы не можем сказать, применяли ли в отношении нее физическое насилие или психологическое давление, происходило ли что-то с ее согласия или без него. Она об этом говорить отказывается. В любом случае, в одиночку ее не отправляли, потому что она об этом не просила. Пока правозащитники стараются ее навещать, но ничего не предпринимают, чтобы не сделать хуже. Ей осталось сидеть совсем немного».

На условиях анонимности сотрудник ФСИН рассказал «Снобу» о случае другой трансгендерной женщины, которая находилась в мужской колонии под Смоленском и жила с другими заключенными. «Ее внешность была подчеркнуто женственной: грудь, длинные волосы, выщипанные брови, клипсы в ушах. Ее использовали для своеобразной ломки стереотипов прибывших в колонию из СИЗО. Приезжали новые люди, которые говорили «Жизнь ворам!», а их встречала трансгендерная женщина и предлагала взять полотенце из своих рук. Согласно тюремным понятиям, брать его было нельзя, потому что трансгендерные люди в тюрьме относятся к низшей касте. Администрация колонии ведет опасную игру. По сути, это умышленная эксплуатация трансгендерного осужденного. С правовой точки зрения ответственности за это, думаю, не существует: у гражданина мужской паспорт, и он живет в мужской колонии, в общем отряде. Но подобные провокации с использованием стереотипов криминальной субкультуры могут привести к непредсказуемым последствиям. Разумеется, в случае ЧП будет проводиться проверка. Что лучше — одиночное содержание или вот такое, рискованное, я не знаю».

***

Периодически в России обсуждают создание отдельных камер, блоков или даже отдельной колонии как возможный вариант решения проблем, связанных с заключением трансгендерных людей. «Сегодня это единственный выход при работе с такими преступниками, — говорил член Общественного совета при Федеральной службе исполнения наказаний Владислав Гриб, — так как присутствие трансгендерных людей в обычных камерах опасно для них, это страдания для их семей и море проблем для сотрудников ФСИН». Идею поддержали ЛГБТ-активист Николай Алексеев и юрист Петр Гусятников.

Подобная практика существует в других странах. В 2019 году Минюст Великобритании заявил об открытии первого отделения для заключенных транслюдей. Его оборудуют во флигеле тюрьмы на юге Лондона. Подобные отделения существуют и в США, но тоже не во всех тюрьмах.

Леонид Агафонов считает, что в России в ближайшее время вряд ли появится что-то подобное: «Надо понимать, в какой стране мы живем. Мне кажется, как минимум еще 10–15 лет ничего не изменится. Думаю, пока мы можем надеяться только на то, что трансгендерных людей будут помещать в безопасное место, хоть это тоже спорное решение. Желательно — в женских колониях».

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *